Выведу я формулу, длинную и узкую,
Раз сейчас за формулы не грозят кутузкою,
Посчитаю что-нибудь никому не милое,
Напишу статеечку под своей фамилией.

Скажут - дурью мается - критики суровые,
Как Матроскин Шарика, попрекнут коровою,
Млеком напитаются, или, может, брюквою,
Скажут, чтоб не хвастался греческою буквою,

Чтобы не тщеславился этой буквой греческой,
А сказал по совести, речью человеческой,
Как все люди добрые, как все люди скромные,
Для чего написаны закорючки стремные.

Горько зарыдаю я над судьбой индейкою,
Как же соблазнился я этой вот идейкою?
Как же соблазнился я этой закорючкою?
Для чего листы марал шариковой ручкою?

Потому единственно формулы закручены,
Что другому вовсе мы с детства не обучены,
Жизни мы не нюхали, всхлипну сквозь рыдания,
А другого вовсе нам нету оправдания.

Баскервильская собака
По ДевОнширу гуляла
И однажды на болоте
Сэра Генри напугала.

А еще она украла
Молодого спаниеля,
Только косточки остались
Ох, у дуба, ох, у ели.

Морду фосфором намажет,
Перчатки - на лапах,
Вид ужасный, вой ужасный,
И запах, и запах.

Весь ДевОншир перепуган,
Как стемнеет, на болота
Чтоб пойти и прогуляться,
Не найдется идиота.

В доме заперся сэр Генри,
На завтрак - овсянка,
Никого не принимает,
И пьянка, и пьянка.

Шерлок Холмс убил собаку,
Из нагана прямо в морду,
Хорошо теперь живется
Недопуганому лорду.

Он гуляет, где захочет,
Не боится быть сожратым,
На кольце брульянт сверкает
Преогромнейшим каратом.

Рассказал нам доктор Ватсон,
Что порок уже наказан,
Нынче фосфор, мирный атом,
Чинно светит циферблатом.

Любимый писатель - гебешник,
Любимый художник - мудак...
Забраться бы, что ли, в скворешник
И птичкой пожить, просто так?

Касаться нечистого мира,
Лишь клювом долбя червяка...
Творить нафига нам кумира,
Кумира творить нафига?

(по следам подзамочного обсуждения творчества Грэма Грина)

Эпоха кончалась, закончился хек,
Что пищей служил поколений.
Трамваи вгрызались колесами в снег,
Чтоб рельсы, как ягель олени,

Добыть и помчать пассажиров вперед,
Где водка и дрянь с майонезом.
Эпоха действительно скоро умрет,
Совместно с научным прогрессом.

Эпоха умрет, но останемся мы,
И кошкам обломится мясо.
Ведь пир, он бывает во время чумы,
А мы - и во время проказы.

И был новый год, и мороз был такой,
Что сыпалась краска с трамвая,
И, кажется, воля была и покой,
И можно, глаза закрывая,

Представить тот город, промерзший дотла
И острый, как грани кристалла,
Начало любви, и немного тепла,
Которого, впрочем, хватало.

Волхвы, ведомые звездою,
Дошли до Ирода царя.
Разоткровенничались зря,
И дело кончилось бедою.

У нас такие результаты:
Родился тот, Эммануил,
О ком Исайя говорил,
И вот из Библии цитаты.

А где? Ну, как же - Вифлеем.
Наука может много гитик!
А царь был опытный политик:
Младенцев нет, и нет проблем.

Кто лишь из книг, того попробуй тронь.
Кто выдуман - когда беда настала,
Легко пройдет и воду, и огонь,
И трубы всем известного металла.

Скользят беззвучно в призрачном челне
Поверх водой покрытой Ойкумены
Муму, Мазай и Заяц на Луне -
Спасатели ночной последней смены.

Нас всех утопят, как котят,
По новым данным.
Коровы внаглую пердят,
Пердят метаном.

А это парниковый газ,
Не хрень простая.
Зальет и Альпы, и Кавказ,
Как льды растают.

Нас ждет убийственный финал,
Повсюду море.
Содом того б не пожелал
Своей Гоморре.

Конец всей жизни на Земле,
Никто не вечен.
Тушите свечи на столе,
Тушите свечи.

Дворец прогнил, как зуб с дуплом,
Разбиты окна.
Сидят герои за столом,
Сидят и мокнут.

Прошел великий ураган,
Срывало крыши.
Один хватался за наган,
Теперь не дышит.

Другой хватался за кинжал,
Не дышит тоже.
Напрасно он воображал,
Что что-то может.

И этот не сберег башку,
Стрела из глаза.
Так все же лучше мужику,
Чем от проказы,

Чем от чумы и столбняка,
Болезни куру,
И лучше уж наверняка,
Чем просто сдуру.

Но запоет опять петух
Заре навстречу,
Все оживут и снова - ух! -
В лихую сечу.

Смеяться при слове "лопата",
Стреляться при слове "бином",
Дождливой порой листопада
Сгонять в магазин за вином.

Нажраться при слове "погода",
Свалиться при слове "подъем",
Как будто от тайного кода
Воткнулось все в нужный разъем.

А утром проснуться не в тему,
Как свет догоревшей звезды,
Собой укрепляя систему,
Вливаясь и строясь в ряды.

Пульс бьется - длинный, три коротких,
Потом замрет, потом тук-тук.
А что там в черепной коробке?
Набитый мыслями сундук.
Набиты мясом и костями,
Набиты всякой требухой,
Мы все пришли сюда гостями,
И где тут воля, где покой?
Ну да, учились понемногу,
Питались, продолжали род,
Чтоб было Гогу и Магогу
В час Икс кого пускать в расход.
Вот снова Солнце грузно село
Гигантом красным, кумачом.
Одни наказаны за дело,
Другие вроде ни при чем.

Хлебали водку из горла
(Запили фантой, мы ж с понятьем).
Меж тем, в созвездии Орла
За тем же, в сущности, занятьем
По разуму два братанА
(Что биохимия? Детали!)
Совсем как мы, без стаканА
Вот так же вечность коротали.
И что-то хрустнуло в душе,
И ветром дунуло небесным,
И стало тесно в гараже,
И в мирозданьи стало тесно.
Мы вежливо сказали "Ку!",
И связь миров установилась,
И мыслящему тростнику
Вселенная явила милость.
И жизнь открылась, как мотив,
Как разноцветная палитра,
Паскалю Блезу супротив,
Но только после трети литра.

Не замечен в порочащих связях,
Не замечен в пространстве пустом,
Не замечен ни в грязи, ни в князях,
Не замечен в сетях под мостом.

Не увидели толпы и рынки,
Не услышали семь мудрецов,
Не написано книг по старинке,
В Интернете не сыщешь концов.

Только в волнах глухого кошмара,
Только в квантовой пене всего,
Только в пятнах ночных ягуара
Отпечатались мысли его.

Долетит еще пуля покуда
И дорогу до сердца найдет,
Продолжается тайное чудо
И Господь в бесконечности ждет.

Есть люди Книги. Буква убивает,
Но не мгновенно, чай, не цианид,
А жив покуда - тянет, как магнит
Из золота железо добывает.

И смысл дрожит, как змей дрожал в Эдеме,
Раздвоенный язык во рту мотал,
И прозревал за деревом металл,
И прозревал, как попирают темя.

Ни страны ни погоста
Ни могильных оград
Это кончилось просто
Как военный парад

Разъезжаются танки
Опустивши стволы
Трехлитровые банки
Покидают столы

Безмятежные люди
Не спешат на погост
Одиноко на блюде
Недоеденный хвост

Гаражи арматура
Наверху облака
Слышишь слово культура
Зачесалась рука

Зашипит как окурок
Захлебнется слюной
Был вот этот придурок
Получается мной

Парусиновый купол
Под ногами вода
Это кончилось глупо
Наступило всегда

Башня кости моржовой
Убежали слоны
Плюнь паяц трехгрошовый
Не жалея слюны

Утро встретит прохладой
День проводит бедой
Заклейменьем проклятый
Встанет как молодой

Собирайся в дорогу
Если глобус не мил
Говорил раз пророку
Светлый дух Уриил

Если давит кручина
Если душно в груди
Прогуляйся в пучину
И на небо взойди

Первородные воды
Дуновенье огня
А помрешь от чего ты
Не пытай ты меня

Башня кости моржовой
Убежали слоны
Плюнь паяц трехгрошовый
Не жалея слюны

Утро встретит прохладой
День проводит бедой
Заклейменьем проклятый
Встанет как молодой

Собирайся в дорогу
Если глобус не мил
Говорил раз пророку
Светлый дух Уриил

Если давит кручина
Если душно в груди
Прогуляйся в пучину
И на небо взойди

Первородные воды
Дуновенье огня
А помрешь от чего ты
Не пытай ты меня

Черным семенем сыплются мухи,
Наступает всеобщий капут.
Потерявшие совесть старухи
Позабыли, чью пряжу прядут.

Просто крутят станок отупело,
Им плевать - гобелен, шмобелен,
Никому нет давно уже дела
До узора: тщета все и тлен.

Нити жизни? Нет зрелища гаже.
В цилиндрический темный горшок
Опускается липкая пряжа
Из кровавых вонючих кишок.

Проверять наши ахи и охи
Прислан был как-то раз ревизор,
Но решил, что, с учетом эпохи,
Это можно считать за узор.

Море, вишь ты, смеялось,
Скалил зубы прибой.
Как потом оказалось,
Над индейкой-судьбой.

Анилиновый колер
Трехгрошовых красот.
Романтический бройлер,
Возжелавший высот.

Под крылом шевелится
Голубой купорос,
А куда приземлиться -
Неуместный вопрос.

Сердце Данко все бьется
И горит, как жираф.
Если враг не сдается,
То поймет, что неправ.

Лишь бы звонче и ярче,
Все вперед и вперед.
Глупый пИнгвин припрячет,
Хрен потом соберет.

И, воспрянув от гнета
Серых пасмурных дней,
Круче "Фауста" Гете,
Чейна-Стокса сильней,

Проползет анаконда
Перед павшим бойцом,
Улыбнется Джоконда
Человечьим лицом,

Полубоги Эллады,
Похититель огня...
А насчет шоколада
Говорят, что брехня.

Я не увижу знаменитой Федры,
Но если и увижу - хули толку,
Корм не в коня, и Федра в кайф не будет,
Поскольку варвар с головы до пят.

Я опоздал родиться на столетья,
А впрочем, был ли этот мир когда-то,
Где Федра, и Расин, и покрывала,
И где душа, как розовый хрусталь,

Как мастеров Венеции работа,
Сплошной изыск, и тяжесть, и огранка,
И блики света, и разбиться может
(Теперь мы перешли на плексиглас)?

Я опоздал на торжество Расина.

Я опоздал вообще везде и всюду.
Я кока-колу пил на Санторине,
Пытаясь не забыть про Атлантиду,
Про гнев богов, тугие паруса,

Бессоницу, Гомера... Кока-кола.
Да хоть бы и вино морского цвета,
Да хоть нектар, налитый Ганимедом.
Не дальше мочевого пузыря.

Бессильный видеть белое на синем,
Бессильный видеть и сказать, что видишь,
Бессильный в дверь, хоть чучелом, хоть тушкой,
The rest is silence, а потом домой.

Когда бы грек увидел наши игры...

Работать сел, но прямо крышу
Мне рвет. В душе моей трезвон.
Да. Говорите! Вас не слышу.
Кто Аполлон? Я Аполлон?!
А, Аполлон! Опять к священной?
Да я ж вчера... Нет, не херня!
А я считаю, что нетленный!
Совсем достали вы меня!
Да, занят! Это тоже дело!
По вашей части, кстати, да!
Мне из научного отдела
Накостыляли, как всегда!
У них там вечно - майна, вира,
Куда девался фактор пи,
И средь детей ничтожных мира
Сидишь, как бобик на цепи!
Да ладно... ладно... примем меры...
Большая честь... конечно... да...
Пишу... "Фанера - пионеры"...
Ну... Постараюсь. Ох... беда.